Именинники :)

[S T A R D U S T]

18 сентября
_________________

[S T A R D U S T]

Семен Исаакович Кирсанов (1906-1972)

(Строфы века)
Евгений Евтушенко
Род. в Одессе. Ум. в Москве.В 1924 году Маяковский встретил в Одессе 18-летнего юного поэта - сына портного, и взял его под свое крыло, печатая в ЛЕФе, приглашая в совместные поездки. Если говорить о поэзии весовыми категориями бокса, то Маяковский был тяжеловесом, а Кирсанов был в весе "пера", но блистательным мастером формы. Про Кирсанова была такая эпиграмма: "У Кирсанова три качества: трюкачество, трюкачество и еще раз трюкачество". Эпиграмма хлесткая и частично правильная, но в ней забывается и четвертое качество Кирсанова - его несомненная талантливость. Его поиски стихотворной формы, ассонансные способы рифмовки были впоследствии развиты поэтами, пришедшими в 50-60-е, а затем и другими поэтами, помоложе. Поэтика Кирсанова циркового происхождения - это вольтижировка, жонгляж, фейерверк; как жаль, что у нас на сегодняшний день нет ни одного формалиста такого класса. Формалисты тоже до зарезу нужны. Но все же только формалистом Кирсанова назвать было бы несправедливо. Пожалуй, лучшая его вещь - это "Твоя поэма", трагический реквием, посвященный безвременно умершей жене Клаве. В поэме "Семь дней неделя" (1956) Кирсанов атаковал бюрократию. Перед самой смертью долго и мучительно умиравший от рака горла поэт написал несколько пронзительных прощальных стихов. Он любил молодежь и помог многим, в том числе и мне. Я был принят в Союз писателей с его рекомендацией и подражал ему в ранней юности.

ПРОСТО
Нет проще рева львов
и шелеста песка.
Ты просто та любовь,
которую искал.

Ты — просто та,
которую искал,
святая простота
прибоя волн у скал.

Ты просто так
пришла и подошла,
сама — как простота
земли, воды, тепла.

Пришла и подошла,
и на песке — следы
горячих львиных лап
с вкраплениями слюды.

Нет проще рева львов
и тишины у скал.
Ты просто та любовь,
которую искал.
<1945-1956>


СЕНТЯБРЬСКОЕ
Моросит на Маросейке,
на Никольской колется...
Осень, осень-хмаросейка,
дождь ползет околицей.

Ходят конки до Таганки
то смычком, то скрипкою...
У Горшанова цыганки
в бубны бьют и вскрикивают!..

Вот и вечер. Сколько слякоти
ваши туфли отпили!
Заболейте, милый, слягте -
до ближайшей оттепели!
_________________

[S T A R D U S T]

Дмитрий Борисович Кедрин (1907-1945)

(Строфы века)
Евгений Евтушенко
Род. на Богодуховском руднике, Донбасс. Ум. в Тарасовке Московской обл. Отец был железнодорожным бухгалтером, мать - секретаршей в коммерческой школе. Кедрин учился в Днепропетровском институте связи (1922-1924). Переехав в Москву, работал в заводской многотиражке и литконсультантом при издательстве "Молодая гвардия". Несмотря на то что сам Горький плакал при чтении кедринского стихотворения "Кукла", первая книга "Свидетели" вышла только в 1940-м. Кедрин был тайным диссидентом в сталинское время. Знание русской истории не позволило ему идеализировать годы "великого перелома". Строки в "Алене Старице" - "Все звери спят. Все люди спят. Одни дьяки людей казнят" - были написаны не когда-нибудь, а в годы террора. В 1938 году Кедрин написал самое свое знаменитое стихотворение "Зодчие", под влиянием которого Андрей Тарковский создал фильм "Андрей Рублев". "Страшная царская милость" - выколотые по приказу Ивана Грозного глаза творцов Василия Блаженною - перекликалась со сталинской милостью - безжалостной расправой со строителями социалистической утопии. Не случайно Кедрин создал портрет вождя гуннов - Аттилы, жертвы своей собственной жестокости и одиночества. (Эта поэма была напечатана только после смерти Сталина.) Поэт с болью писал о трагедии русских гениев, не признанных в собственном Отечестве: "И строил Конь. Кто виллы в Луке покрыл узорами резьбы, в Урбино чьи большие руки собора вывели столбы?" Кедрин прославлял мужество художника быть безжалостным судьей не только своего времени, но и себя самого. "Как плохо нарисован этот бог!" - вот что восклицает кедринский Рембрандт в одноименной драме. Во время войны поэт был военным корреспондентом. Но знание истории помогло ему понять, что победа тоже своего рода храм, чьим строителям могут выколоть глаза. Неизвестными убийцами Кедрин был выброшен из тамбура электрички возле Тарасовки. Но можно предположить, что это не было просто случаем. "Дьяки" вполне могли подослать своих подручных.

РОДИНА
Весь край этот, милый навеки,
В стволах белокорых берез,
И эти студеные реки,
У плеса которых ты рос,

И темная роща, где свищут
Всю ночь напролет соловьи,
И липы на старом кладбище,
Где предки уснули твои,

И синий ласкающий воздух,
И крепкий загар на щеках,
И деды в андреевских звездах,
В высоких седых париках,

И рожь на нолях непочатых,
И эта хлеб-соль средь стола,
И псковских соборов стрельчатых
Причудливые купола,

И фрески Андрея Рублева
На темной церковной стене,
И звонкое русское слово,
И в чарочке пенник на дне,

И своды лабазов просторных,
Где в сене — раздолье мышам,
И эта — на ларчиках черных —
Кудрявая вязь палешан,

И дети, что мчатся, глазея,
По следу солдатских колонн,
И в старом полтавском музее
Полотнища шведских знамен,

И сапки, чтоб вихрем летели!
И волка опасливый шаг,
И серьги вчерашней метели
У зябких осинок в ушах,

И ливни — такие косые,
Что в поле не видно ни зги,—
Запомни:
Всё это — Россия,
Которую топчут враги.
16 августа 1942


БЕССМЕРТИЕ
Кем я был? Могильною травою?
Хрупкой галькою береговою?
Круглобоким облачком над бездной?
Ноздреватою рудой железной?

Та трава могильная сначала
Ветерок дыханием встречала,
Тучка плакала слезою длинной,
Пролетая над родной долиной.

И когда я говорю стихами —
От кого в них голос и дыханье?
Этот голос — от прабабки-тучи,
Эти вздохи — от травы горючей!

Кем я буду? Комом серой глины?
Белым камнем посреди долины?
Струйкой, что не устает катиться?
Перышком в крыле у певчей птицы?

Кем бы я ни стал и кем бы ни был —
Вечен мир под этим вечным небом:
Если стану я водой зеленой —
Зазвенит она одушевленно,

Если буду я густой травою —
Побежит она волной живою.
В мире всё бессмертно: даже гнилость.
Отчего же людям смерть приснилась?
1938
_________________

[S T A R D U S T]

Кондратий Федорович Рылеев (1795-1826)

О Рылееве (ХРОНОС)
Родился 18 сентября (29 н.с.) в с.Батово Петербургской губернии в семье армейского офицера, небогатого помещика. Получил образование в кадетском корпусе (1801-14) в Петербурге, выпущен прапорщиком в артиллерию и направлен в армию, находившуюся в заграничном походе. Пребывание в Германии, в Швейцарии и особенно во Франции не прошло бесследно для молодого офицера.
Победа над Наполеоном побуждает его взяться за перо, появляются оды: "Любовь к Отчизне" (1813), "Князю Смоленскому" (1814).
С 1817, переведенный в Россию, Рылеев служит в Воронежской губернии. Как и другие передовые офицеры, он тяготился аракчеевскими порядками в армии, поэтому в 1818 уходит в отставку и переезжает в; Петербург (1820).
В 1821-24 Рылеев служил заседателем уголовной палаты, в 1824 поступил в Российско-американскую компанию правителем канцелярии.
В Петербурге сближается со столичными литераторами, становится членом "Вольного общества любителей российской словесности". Особое место в творчестве поэта занимает поэтический цикл "Думы" (1821-23), целью которых было "напоминать юношеству о подвигах предков, знакомить его со светлейшими эпохами народной истории...".
В 1825 пишет поэму "Войнаровский", содержащую пропаганду политических идей декабристов; в ней выражено кредо Рылеева: "Я не поэт, а гражданин". В этом же году им написана историческая поэма "Наливайко", политическая элегия "Гражданин".
В 1823 был принят в члены Северного тайного общества, вскоре став одним из его руководителей. В дни перед восстанием проявил исключительную энергию, став душой предстоящего переворота, настаивал на необходимости решительных действий.
Арестованный и заключенный в Петропавловскую крепость, Рылеев в письме к царю взял всю вину на себя, стремясь спасти товарищей.
Он был казнен 13 июля (25 н.с.) 1826 в Петербурге.

СТАНСЫ
К А. Бестужеву
Не сбылись, мой друг, пророчества
Пылкой юности моей:
Горький жребий одиночества
Мне сужден в кругу людей.

Слишком рано мрак таинственный
Опыт грозный разогнал,
Слишком рано, друг единственный,
Я сердца людей узнал.

Страшно дней не ведать радостных,
Быть чужим среди своих,
Но ужасней истин тягостных
Быть сосудом с дней младых.

С тяжкой грустью, с черной думою
Я с тех пор один брожу
И могилою угрюмою
Мир печальный нахожу.

Всюду встречи безотрадные!
Ищешь, суетный, людей,
А встречаешь трупы хладные
Иль бессмысленных детей...
1824


К N. N.
Когда душа изнемогала
В борьбе с болезнью роковой,
Ты посетить, мой друг, желала
Уединенный угол мой.

Твой голос нежный, взор волшебный
Хотел страдальца оживить,
Хотела ты покой целебный
В взволнованную душу влить.

Сие отрадное участье,
Сие вниманье, милый друг,
Мне снова возвратили счастье
И исцелили мой недуг.

С одра недуга рокового
Я встал и бодр и весел вновь,
И в сердце запылала снова
К тебе давнишняя любовь.

Так мотылек, порхая в поле
И крылья опалив огнем,
Опять стремится поневоле
К костру, в безумии слепом.
1824 или 1825
_________________

[S T A R D U S T]

19 сентября
_________________

[S T A R D U S T]

Виктор Федорович Боков (Род. 1914)

(Строфы века)
Евгений Евтушенко
Род. в д. Язвицы Московской обл. Родился в крестьянской семье, работал шлифовальщиком. Учился в Литинституте с 1934 по 1938 год. После был арестован и оказался в Гулаге, а затем в ссылке. Вернувшись, жил в бедности: "Я ходил месяцами с небритым лицом, вспоминал петербургские ночи Некрасова, я питался, как заяц, капустным листом, а меня покрывала и ржа и напраслина... Я ни разу. Коммуна, тебя не проклял - ни у тачки с землей, ни у тяжкого молота... Весь я твой! Маяковский и Ленин - мои!.." - он писал эти стихи о коммуне и, конечно, не знал, что именно Ленин подписал первый декрет о создании первого лагеря для политзаключенных, одним из которых стал сам поэт. В 1958-м опубликовал первый сборник, весь пересыпанный фольклором. Всю жизнь собирает русские частушки и сам прелестно исполняет их под балалайку.

Я ВЛЮБЛЕН
Лето - мята,
Лето - лен.
я-то, я-то,
Я - влюблен!

В это поле
И межу,
Где по клеверу
Хожу.

В эти сосны
И кряжи,
В даль, в дороги,
В гаражи.

В пенье
Медных проводов,
В перспективу
Городов.

В фонари,
В подземный гул,
В широту
Рязанских скул.

В звонкий голос
Топоров,
В сытый рев
Степных коров.

Лето - мята,
Лето - лен.
Я-то, я-то,
Я - влюблен!


РУСЬ
Русь - распаханная равнина.
Друг ей - плуг, неприятель - меч.
Терпелива она и ранима,
Потому ее надо беречь.

Ни французы ее не сломили,
Не замучила татарва.
Есть ли что-нибудь лучшее в мире,
Чем зеленая эта трава?!

Чем парная и ноздреватая,
Плугом тронутая земля,
Кровью полита, невиноватая,
Наша, русская, кровно своя?

За Рузаевкой - поле, поле,
Нежный, нежный весенний луг.
Бросить к чертовой матери, что ли,
Все стихи, чтобы взяться за плуг!
1964
_________________

[S T A R D U S T]

21 сентября
_________________

[S T A R D U S T]

Иван Саввич Никитин (1824-1861)

(Предисловие к полному собр. стих.)
Л. Плоткин
Для каждого настоящего писателя литературное творчество есть всепоглощающая цель жизни, и она требует от поэта, романиста или драматурга всех сил его ума и сердца. Это общее правило вполне приложимо к Никитину. Для него тоже поэзия была любимым делом, она тоже отвечала непреодолимым потребностям его души и доставляла ему великую радость. И вместе с тем она была для него чем-то неизмеримо большим, чем просто любимый труд. Во всех высказываниях Никитина о себе и о своем литературном призвании звучит один мотив - постоянно и неизменно. В письме к Ф. А. Кони от 6 ноября 1853 года, то есть в самом начале своего творческого пути, Никитин писал: "С раннего детства в душу мою запала глубокая любовь к литературе... В моей грустной действительности единственное для меня утешение - книги и природа..." Посылая на суд Кони свои стихи, Никитин со страстным нетерпением, ждал приговора: "Если из приложенных здесь стихотворений Вы увидите во мне жалкого ремесленника в деле искусства, тогда сожгите этот бессмысленный плод моего напрасного труда! Тогда я пойму, что дорога, по которой я желал бы идти, проложена не для меня, что я должен всецело погрузиться в тесную сферу торговой деятельности и навсегда проститься с тем, что я называл моею второю жизнью".[1]
В письме, адресованном В. А. Средину, звучит тот же мотив: "Не знаю, какая непостижимая сила влечет меня к искусству... Какая непонятная власть заставляет меня слагать задумчивую песнь, в то время когда горькая действительность окружает жалкою прозою мое одинокое незавидное существование..." (стр. 210).

Условия жизни Никитина, богатой "разнообразной горечью", по словам самого поэта, были таковы, что литература представлялась ему единственной возможностью осознать себя человеком, вырваться из мертвящего плена затхлой, мещанской "грязной действительности", обрести высокую нравственную цель. При этом важно подчеркнуть: речь шла вовсе не о том, чтобы найти в литературной работе средства к существованию и тем самым освободиться от "тесной сферы торговой деятельности". Совсем нет - с точки зрения материальной поэзия почти ничего не давала Никитину. Поэт имел в виду духовное освобождение. Именно в этом смысле в литературе он видел "единственное утешение" и "вторую жизнь". Отсюда необыкновенно высокое представление о роли и назначении поэта, отсюда же и та предельная искренность и непосредственность, которая так характерна для поэтического творчества Никитина.

Иван Саввич Никитин родился 21 сентября 1824 года в Воронеже, в семье торговца. Детство и ранняя юность поэта прошли в обстановке сравнительного материального достатка. Отец поэта Савва Евтихиевич был видным человеком в городе. Он владел свечным заводом, лавкой и вел довольно крупную торговлю.

В жизни Никитина отец его сыграл роковую роль. Он был человеком суровым и деспотическим. В судьбе Никитина по-своему повторилась печальная участь Кольцова, жизнь которого тоже отравлена была диким самодурством отца. Обоим воронежским поэтам нелегко далось стремление порвать с мещанским миром и приобщиться к культуре.

Нам очень мало известно о ранних годах жизни поэта. В заметке о нем близкий знакомый поэта А. П. Нордштейн писал: "Ни братьев, ни сестер у Никитина не было; он рос один. Эта разобщенность с очень ранних лет приучила его к одиночеству, к размышлению; она же заставила его довольствоваться сначала фантастическим, сказочным миром, а впоследствии обратила к книгам, к чтению". [2]

Учился Никитин сперва в приходском и уездном духовных училищах, а затем в духовной семинарии. В "Дневнике семинариста" Никитин нарисовал достаточно колоритную картину семинарских нравов. Богословская схоластика, отсутствие в преподавании живой связи с действительностью, с теми напряженными социально-философскими и эстетическими исканиями, которые были так характерны для России 30-40-х годов, невежество педагогов, жестокая палочная дисциплина - таково было положение вещей в семинарии.

Воспоминания об "отвратительной обстановке детских лет" преследовали Никитина всю жизнь. Однако ни "дикий образ воспитания", ни отупляющая атмосфера, царившая в этих учебных заведениях, не смогли заглушить богатых интеллектуальных задатков Никитина, его пытливого ума и поэтического дара. В борьбе с духом семинарии, в результате самостоятельного знакомства с лучшими творениями русской литературы, в частности с произведениями Белинского, формировалось мировоззрение Никитина.

Признавая, что воронежская семинария в то время, когда там обучался Никитин, не могла похвалиться хорошим составом преподавателей, биограф поэта М. Ф. Де-Пуле, однако, добавляет, что она "еще была полна воспоминаниями о Сребрянском; Кольцов, умерший в 1842 году, был еще живым напоминанием о преждевременно погибшем юноше, возбуждавшем восторг в семинарской молодежи; огненные статьи Белинского, так близкого к Кольцову, читались с жаром и чуть не заучивались наизусть".[3]

Здесь Никитин впервые познакомился со стихами Пушкина. Сильное впечатление произвело на него стихотворение Кольцова "Лес". В это время он и сам начал писать стихи.

Окончить семинарию Никитину не удалось: торговые дела отца все больше и больше приходили в упадок. Савва Евтихиевич стал пить. Вскоре умерла мать поэта. Никитин стал пропускать занятия и в конце концов был уволен по "малоуспешности" и "по причине нехождения в класс". Юноша вынужден был торговать в лавке, а потом и на площади - с лотка. В 1844 году отец поэта продал свечной завод и приобрел постоялый двор. Никитин превратился в содержателя постоялого двора - "дворника". Современники поэта рассказывают, что в это время Никитин и по наружности преобразился в "дворника": волосы подрезал в кружок, сапоги надел с голенищами до колен, летом носил простую чуйку, а зимою нагольный тулуп.

Но и в этот горестный период своей жизни Никитин не переставал заниматься поэтическим творчеством. Позднее он рассказал, какой ценой давались ему первые шаги на литературном поприще и с какой энергией и настойчивостью он боролся с препятствиями на пути к овладению культурой: "Продавая извозчикам овес и сено, я обдумывал прочитанные мною и поразившие меня строки, обдумывал их в грязной избе, нередко под крик и песни разгулявшихся мужиков. Сердце мое обливалось кровью от грязных сцен, но с помощию доброй воли я не развратил своей души. Найдя свободную минуту, я уходил в какой-нибудь отдаленный уголок моего дома. Там я знакомился с тем, что составляет гордость человечества, там я слагал скромный стих, просившийся у меня из сердца. Все написанное я скрывал, как преступление, от всякого постороннего лица и с рассветом сжигал строки, над которыми я плакал во время бессонной ночи. С летами любовь к поэзии росла в моей груди, но вместе с нею росло и сомнение: есть ли во мне хотя искра дарования?.." (стр. 302).

Насколько сильны были эти сомнения, доказывает тот факт, что только в 1853 году, после ряда лет напряженной работы, почти в тридцатилетнем возрасте, поэт решился опубликовать впервые свои стихи за полной подписью. 12 ноября 1853 года Никитин отправил редактору "Воронежских губернских ведомостей" В. А. Средину письмо с приложением нескольких стихотворений. Автором их горячо заинтересовался Н. И. Второв, один из руководителей газеты, советник воронежского губернского правления, историк, этнограф и статистик, возглавлявший кружок воронежских интеллигентов. В своем письме к Д. Н. Толстому Второв писал: "Приложенные стихотворения были весьма хороши и заслуживали внимания как по мысли и теплоте чувства, так и по обработке стиха, необыкновенно звучного, гладкого и даже изящного... Вечером того же дня мы познакомились с поэтом: это молодой человек лет 27 с физиономией, весьма похожей на Шиллера (не шутя), бледный, худощавый, скромный, застенчивый, робкий".[4]

1853 год оказался поворотным в биографии Никитина. Начался новый этап его жизни. Никому неведомый доселе "дворник", живуший с вечно пьяным отцом и окруженный ямщиками, вышел на широкую дорогу литературной известности. Стихи его обратили на себя внимание. Он сблизился с кружком Второва. Им начали интересоваться "высшие сферы" воронежской администрации.

Благосклонное внимание обратил на Никитина по рекомендации Второва и влиятельный чиновник граф Д. Н. Толстой. Он оказывал покровительство молодому поэту и выразил готовность издать собрание его стихотворений на свой счет.

В 1854 году в июньском номере "Отечественных записок" была напечатана статья А. П. Нордштейна, которая ставила своей целью познакомить читателей с новым талантом, появившимся на Руси, в том же самом городе Воронеже, который был "колыбелью и могилою Кольцова". А в июльском номере "Библиотеки для чтения" была помещена статья "Листки из записной книжки русского", принадлежащая Н. В. Кукольнику, где также говорилось о Никитине.

Любопытным свидетельством того, как была воспринята поэзия Никитина критикой и читателями, может послужить письмо известного в свое время литератора и педагога Иринарха Введенского, адресованное поэту. Заканчивалось письмо пожеланием: "Продолжайте изучать русскую природу в самом ее источнике, продолжайте наблюдать Ваших собратий, исследовать их нравы и обычаи. Это самое благоприятное и возвышенное поприще, на котором гений Ваш никогда не встретит себе соперника. В этой сфере Вы будете великим всегда, и в этой только сфере сделаетесь Вы нашею гордостию, нашею национальною славою, блистательным украшением нашей национальной литературы".[5]

Вряд ли Никитин с его трезвым умом мог всерьез принимать эти панегирические строки. Но внимание, проявленное к нему, действовало на него окрыляюще, и характерно, что 1854 год был одним из самых продуктивных в творческой биографии поэта.

За короткое время он написал много лирических стихотворений и, наряду с этим, усиленно работал над поэмой "Кулак".

В 1856 году вышел первый сборник стихотворений Никитина, изданный графом Д. Н. Толстым. В 1858 году отдельной книгой опубликована была поэма Никитина "Кулак".

Несмотря на то что Никитин к этому времени уже приобрел значительную известность, в жизни его резче, чем когда бы то ни было, обозначаются те же острые контрасты, которые так характерны были и в биографии Кольцова: с одной стороны, напряженные духовные интересы, радостные минуты поэтического вдохновения, усиленный творческий труд, а с другой - изнуряющая и ненавистная работа на постоялом дворе, брань пьяного отца, торгашество и грязь. Чтобы найти выход из этого положения, Никитин задумал в 1858 году бросить "дворничество" и открыть книжную торговлю. Ему страстно хотелось, как он пишет в одном из своих писем, "отдохнуть наконец от пошлых, полупьяных гостей, звона рюмок, полуночных криков и проч. и проч." (стр. 245).

Книжный магазин и библиотека при нем были открыты Никитиным в феврале 1859 года. Поэт ставил перед собой не только коммерческие цели. Он хотел и в качестве книготорговца "служить обществу", распространяя среди читателей лучшие образцы литературы.

Наделенный от природы большой физической силой, Никитин надорвал свое здоровье в пору работы на постоялом дворе - в начале 50-х годов. Последние десять лет он с перерывами подолгу и серьезно хворал. Проболел он почти весь 1859 год. В начале 1860 года его здоровье несколько улучшилось, и Никитин, по совету Второва, летом этого года посетил Москву и Петербург. В конце 1860 года болезнь снова разыгралась. Несмотря на крайне тяжелое физическое состояние, Никитин принимал, однако, деятельное участие в общественной жизни Воронежа: выступал на литературных вечерах, был устроителем воскресных школ. В 1859 году вышел последний прижизненный сборник стихотворений поэта. Никитин вел большую творческую работу: в 1860 году закончены были поэма "Тарас" и крупное прозаическое произведение мемуарного характера "Дневник семинариста".

В личной жизни поэта большую роль в последние годы сыграла его любовь к Н. А. Матвеевой, с которой он познакомился весной 1860 года. Между ними возникла дружба, а затем и взаимная любовь. Неясно, что помешало Никитину связать свою судьбу с этой женщиной. Так и остался неоконченным этот роман, который был одной из самых светлых страниц в жизни поэта.

1 мая 1861 года Никитин простудился и слег. С перерывами проболел он до осени. Последние месяцы его жизни были ужасны. Все лето отец поэта пил без удержу и не только не понимал положения Никитина, но безобразничал напропалую. Часто он пугал умирающего сына, врываясь в его комнату в пьяном, безобразном виде, босой и в одном белье".[6]

16 октября 1861 года поэт умер. Похоронен он в Воронеже, рядом с Кольцовым. В 1911 году в Воронеже Никитину был поставлен памятник.

[...]

В общем развитии русской литературы Никитин сыграл видную роль. 20-е и 30-е годы были периодом блистательного расцвета русской поэзии. Но в конце 30-х - начале 40-х годов она понесла невозместимые утраты: гибель Пушкина, Лермонтова, Кольцова. 40-е годы явились временем относительного затишья в поэзии. Интерес к ней снизился. 50-е годы - период нового подъема поэтического творчества. И эта новая волна вызвана была новыми условиями, новой обстановкой в стране, требовавшей не просто повторения того, что было раньше, а новых слов и новых песен. Перед русской поэзией встала важнейшая задача дальнейшего углубления демократических тенденций. Ярче всех эту потребность истории выразил Некрасов, но и талант Никитина развернулся широко и ярко потому, что он откликнулся на эту внутреннюю и властную потребность эпохи.

Никитин не стал поэтом некрасовского масштаба ни по художественному уровню своей поэзии, ни по своей идейной устремленности. Но следует признать, что из поэтов некрасовского направления творчество его - самое крупное явление.

Среди современников Никитина были и более искусные и тонкие мастера. И все же голос поэта дошел до наших дней именно потому, что Никитин чутко и отзывчиво вслушался в думы и чаяния народных масс и сумел выразить их словами, которые шли от самого сердца. Яркость и социальную значительность творчества Никитина отмечал Горький. В книге "Современные рабоче-крестьянские поэты" (Иваново-Вознесенск, 1925), в которой собрано шестьдесят четыре автобиографии, подавляющее большинство участников ее указывает, что стихи Никитина нередко были для них стимулом к поэтическому творчеству.

Представители царской администрации относились ко многим стихотворениям поэта с недоверием и опаской, причисляя их автора к ряду "неблагонамеренных писателей". Пролетарская революция всегда отдавала Никитину должное. Когда в 1918 году Совнарком постановил воздвигнуть памятники выдающимся деятелям революционного движения, науки и искусства, среди лиц, память которых рабочий класс увековечивал, было и имя Никитина.

Наше время отделяет заблуждения и ошибки Никитина от того здорового и неумирающего, что содержится в его творчестве. Нам дорога поэзия Никитина, проникнутая сочувствием и любовью к простому человеку, страстной жаждой социальной справедливости и общенародного счастья.

* * *
Бегут часы, недели и года,
И молодость, как легкий сон, проходит.
Ничтожный плод страданий и труда
Усталый ум в уныние приводит:
Утратами убитый человек
Глядит кругом в невольном изумленье,
Как близ него свой начинает век
Возникшее недавно поколенье.
Он чувствует, печалию томим,
Что он чужой меж новыми гостями,
Что жизнь других так скоро перед ним
Спешит вперед с надеждами, страстями;
Что времени ему дух новый чужд
И смелые вопросы незнакомы,
Что он теперь на сцене новых нужд
Уж не актер, а только зритель скромный.
Между 1849 и 1853


РУСЬ
Под большим шатром
Голубых небес —
Вижу — даль степей
Зеленеется.

И на гранях их,
Выше темных туч,
Цепи гор стоят
Великанами.

По степям в моря
Реки катятся,
И лежат пути
Во все стороны.

Посмотрю на юг —
Нивы зрелые,
Что камыш густой,
Тихо движутся;

Мурава лугов
Ковром стелется,
Виноград в садах
Наливается.

Гляну к северу —
Там, в глуши пустынь,
Снег, что белый пух,
Быстро кружится;

Подымает грудь
Море синее,
И горами лед
Ходит по морю;

И пожар небес
Ярким заревом
Освещает мглу
Непроглядную...

Это ты, моя
Русь державная,
Моя родина
Православная!

Широко ты, Русь,
По лицу земли
В красе царственной
Развернулася!

У тебя ли нет
Поля чистого,
Где б разгул нашла
Воля смелая?

У тебя ли нет
Про запас казны,
Для друзей — стола,
Меча — недругу?

У тебя ли нет
Богатырских сил,
Старины святой,
Громких подвигов?

Перед кем себя
Ты унизила?
Кому в черный день
Низко кланялась?

На полях своих,
Под курганами,
Положила ты
Татар полчища.

Ты на жизнь и смерть
Вела спор с Литвой
И дала урок
Ляху гордому.

И давно ль было,
Когда с Запада
Облегла тебя
Туча темная?

Под грозой ее
Леса падали,
Мать сыра-земля
Колебалася,

И зловещий дым
От горевших сел
Высоко вставал
Черным облаком!

Но лишь кликнул царь
Свой народ на брань —
Вдруг со всех концов
Поднялася Русь.

Собрала детей,
Стариков и жен,
Приняла гостей
На кровавый пир.

И в глухих степях,
Под сугробами,
Улеглися спать
Гости навеки.

Хоронили их
Вьюги снежные,
Бури севера
О них плакали!..

И теперь среди
Городов твоих
Муравьем кишит
Православный люд.

По седым морям
Из далеких стран
На поклон к тебе
Корабли идут.

И поля цветут,
И леса шумят,
И лежат в земле
Груды золота.

И во всех концах
Света белого
Про тебя идет
Слава громкая.

Уж и есть за что,
Русь могучая,
Полюбить тебя,
Назвать матерью,

Стать за честь твою
Против недруга,
За тебя в нужде
Сложить голову!
1851
_________________

[S T A R D U S T]

Сергей Есенин (1895-1925)

(Строфы века)
Евгений Евтушенко
(1895, с. Константинове Рязанской губ.- 1925, Ленинград) Родился в крестьянской семье. В 1912-1915 годах учился в Народном университете Шанявского в Москве. Первая книга - "Радуница" (1916). Один из основателей имажинизма. Есенин, может быть, самый русский поэт, ибо ничья другая поэзия настолько не происходила из шелеста берез, из мягкого стука дождевых капель о соломенные крыши крестьянских изб, из ржания коней на затуманенных утренних лугах, из побрякивания колокольцев на шеях коров, из покачивания ромашек и васильков, из песен на околицах. Стихи Есенина будто не написаны пером, а выдышаны самой русской природой. Его стихи, рожденные фольклором, постепенно сами превратились в фольклор. Пришедший из рязанского села в петроградские литературные салоны, Есенин в салонного поэта не превратился, и цилиндром, снятым с золотой головы после ночной пирушки, как будто ловил невидимых кузнечиков с полей своего крестьянского детства. Страшась исчезновения милого его сердцу патриархального уклада, он называл себя "последним поэтом деревни". Есенин воспевал революцию, но иногда, по собственному признанию, не понимая, "куда несет нас рок событии", опускался в трюм кабака накреняющегося от бурь корабля революции. Его поэзия порой была как растерявшийся жеребенок перед огнедышащим паровозом индустриализации. Есенина пронизывал страх стать "иностранцем" в своей собственной стране, но его опасения были напрасны. Национальные корни его поэзии были настолько глубоки, что тянулись за ним за моря-океаны во время его странствий, не отпуская, как родное блуждающее дерево. Не случайно он сам себя ощущал неотъемлемой частью русской природы - "как дерево роняет грустно листья, так я роняю грустные слова", а природу ощущал одним из воплощений себя самого, чувствуя себя то заледенелым кленом, то рыжим месяцем. Чувство родной земли перерастало у Есенина в чувство бескрайней звездной Вселенной, которую он тоже очеловечивал, одомашнивал: "Покатились глаза собачьи золотыми звездами в снег". Есенин, может быть, самый русский поэт и потому, что, пожалуй, ни в ком другом не было такой беззащитной исповедальности, хотя она иногда и прикрывалась буйством. Все его чувства, мысли, метания пульсировали с такой очевидностью, как голубые жилки под кожей, настолько нежнейше прозрачной, что она казалась несуществующей. Человеком, который написал "и зверье, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове", мог быть только Есенин. И был действительно "цветком неповторимым" нашей поэзии. Не будучи риторическим гражданским поэтом, он дал пример высочайшего личного мужества в "Черном человеке" и во многих других стихах, когда шлепнул на стол истории свое дымящееся сердце, содрогающееся в конвульсиях, в комках кровавой слизи, настоящее живое сердце, непохожее на то сердце, которое превращают в червовый козырный туз ловкие поэтические картежники. Он повесился, написав кровью последнее стихотворение. По другим версиям - был убит.

* * *
Не ругайтесь! Такое дело!
Не торговец я на слова.
Запрокинулась и отяжелела
Золотая моя голова.

Нет любви ни к деревне, ни к городу,
Как же смог я ее донести?
Брошу все. Отпущу себе бороду
И бродягой пойду по Руси.

Позабуду поэмы и книги,
Перекину за плечи суму,
Оттого что в полях забулдыге
Ветер больше поет, чем кому.

Провоняю я редькой и луком
И, тревожа вечернюю гладь,
Буду громко сморкаться в руку
И во всем дурака валять.

И не нужно мне лучшей удачи,
Лишь забыться и слушать пургу,
Оттого что без этих чудачеств
Я прожить на земле не могу.
1922

* * *
Клен ты мой опавший, клен заледенелый,
Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел

И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,
Утонул в сугробе, приморозил ногу.

Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,
Не дойду до дома с дружеской попойки.

Там вон встретил вербу, там сосну приметил,
Распевал им песни под метель о лете.

Сам себе казался я таким же кленом,
Только не опавшим, а вовсю зеленым.

И, утратив скромность, одуревши в доску,
Как жену чужую, обнимал березку.
28 ноября 1925


* * *
Тот поэт, врагов кто губит,
Чья родная правда мать,
Кто людей, как братьев любит
И готов за них страдать.
Он все сделает свободно,
Что другие не могли.
Он поэт, поэт народный,
Он поэт родной земли!
_________________

[S T A R D U S T]

24 сентября
_________________

[S T A R D U S T]

Маргарита Иосифовна Алигер (1915-1992)

(Строфы века)
Евгений Евтушенко
Первые стихи опубликовала в 1933 году. Училась в Литинституте с 1934 по 1937 год. Первая книга "Год рождения" вышла в 1938-м. Огромную популярность во время войны получила поэма "Зоя" о юной партизанке Зое Космодемьянской, повешенной гитлеровцами. Хотя поздние исторические интерпретаторы и ставили под сомнение эту версию, как официозную легенду, поэма тем не менее была полна искреннего трагизма: "Тишина, ах какая стоит тишина! Даже шорохи ветра нечасты и глухи. Тихо так, будто в мире осталась одна эта девочка в ватных штанах и треухе". После войны, в то время, когда поэзии зажали горло, Алигер написала слабую скучную поэму "Ленинские горы" в стиле тогдашней "бесконфликтности". Но она всегда была в первых рядах тех писателей, которые, несмотря на полузадушенность, требовали права на свежий воздух. Либеральная интеллигенция аплодировала Алигер, когда на собрании московских литераторов она сказала, что "старые товарищи по фронту и по поэзии простят Косте Симонову некоторые его поступки только при условии, что он их никогда не повторит". Алигер была членом редколлегии альманаха "Литературная Москва", который был провозвестником "оттепели". Когда Хрущев решил подморозить собственную оттепель, Алигер мужественно выступила против него на правительственном банкете-дискуссии с писателями в 1956 году. Позднее, будучи уже в отставке, Хрущев просил составителя этой антологии передать извинения всем писателям, с которыми он был груб, и первой из них - Алигер, с запоздалой прямотой назвав свое поведение "вульгарным и бестактным". В личной жизни она была глубоко несчастна. Ее первый муж композитор Макаров был убит на фронте. Их дочь - талантливая поэтесса Таня Макарова, чьи стихи мы приводим в этой антологии, трагически ушла из жизни. Отец ее второй дочери - Александр Фадеев - покончил жизнь самоубийством. Его дочь, выйдя замуж за немецкого поэта Энценсбергера и не найдя за границей своего места в жизни, тоже ушла из жизни по своей воле. Потеряв своего последнего мужа, она осталась совсем одна, была найдена мертвой недалеко от своей переделкинской дачи, в придорожной канаве. Все, знавшие ее, и среди них составитель этой антологии, вспоминают Алигер как на редкость светлого человека. Составитель этой антологии написал о ней стихи, где есть такие строки: "Была в поэте, слитая навеки, особенная внутренняя гордость - и русского поэта, и еврейки". (Строфы Века, Е.Евтушенко)
Родилась в Одессе. Умерла в Переделкино Московской обл.

* * *
Что за ночь на свете, что за ночь!
Тихо как...
Сейчас случится чудо.
Я услышу голос твой:
«Мне худо!
Приходи... Ты можешь мне помочь».
1953


* * *
Уже сентябрь за окном,
уже двенадцать дней подряд
все об одном и об одном
дожди-заики говорят.
Никто не хочет их понять.
Стоят притихшие сады.
Пересыпаются опять
крутые зернышки воды.
Но иногда проходит дождь.
...Тебе лишь кожанку надеть,
и ты пойдешь, и ты поймешь,
как не страшна природе смерть.

По синей грязи, по жнивью
иди, и думай, и свисти
о том, как много нужно вьюг
просторы эти занести.
Они найдутся и придут.
К твоим тяжелым сапогам,
к деревьям в ноги упадут
сплошные, спелые снега.
Мы к ним привыкнем...

И тогда
под каблуком засвищет лед,
шальная мутная вода
гремящим паводком пойдет.
Вокруг тебя и над тобой
взметнется зелень.
И опять
пакеты почты посевной
вне очереди подавать.
А тут лежал когда-то снег...
А тут пищал когда-то лед...
Мы разве помним по весне
о том, что осень подойдет?

Утрами,
только ото сна,
припоминаем мы слова.
И снова новая весна
нам неизведанно нова.
Тебе такой круговорот
легко и радостно понять.

Между камнями у ворот
трава прорежется опять.

Вот так же прорасти и нам
в иные годы и дела.

Трава не помнит, как она
безвестным зернышком была.
1935

_________________

[S T A R D U S T]

26 сентября
_________________

[S T A R D U S T]

Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805-1827)

(Русские поэты, 1996)
А. Архангельский
Дмитрий Владимирович Веневитинов прожил короткую, стремительную жизнь. Для воспитания будущего поэта были приглашены лучшие учителя, раскрывшие перед ним ясный, гармоничный, величественный мир античности и тайны древних языков. Знал Веневитинов и современные европейские языки: французский, немецкий, английский, итальянский. Отечественную словесность ему преподавал А. Ф. Мерзляков - известный в то время теоретик, критик и поэт, автор песни "Среди долины ровныя...". Музыку - композитор и пианист Геништа. Живопись - художник Лаперш... То, чего не успели или не смогли дать Веневитинову учителя, восполнило самообразование: с семнадцати лет он посещал в качестве вольнослушателя лекции в Московском университете.
Полнота знания о культуре минувшего стала почвой для самостоятельного творчества; к 1824 году, когда Веневитинов поступил на службу в Московский архив Коллегии иностранных дел и вошел в круг "архивных юношей" (выражение Пушкина), он уже был автором нескольких стихотворений, по преимуществу вольно перелагавших античных и новоевропейских авторов.

В его ранних стихах запечатлен путь, обычный для начинающего поэта тех лет. От дружеских посланий ("К друзьям", "К друзьям на Новый год"), пронизанных привычными мотивами "служения муз", поклонения свободе и радости, "занятий сладостных и мирных", он легко переходит к поэме "Песнь Кольмы" (1824), скроенной по образцу шотландских "Поэм Оссиана" (автором их был гениальный мистификатор XVIII века Дж. Макферсон). Рядом с шотландским эпосом - и русская старина ("Евпраксия"), и кристаллически-строгая западноевропейская форма сонета...

Ко времени создания "Сонетов" (1825) окончательно сложился неповторимый литературный мир поэта Дмитрия Веневитинова. Это мир, где слово освобождено от груза конкретности, а события жизни действительной перенесены в пространство человеческой мысли. Элегический словарь, достаточно традиционный, преобразуется, наполняясь философским смыслом.

Веневитинов создает и несколько оригинальных философских сочинений в прозе, среди которых выделяется диалог "Анаксагор", где по воле автора собеседниками оказываются жившие в разные эпохи древнегреческие философы Анаксагор и Платон. Молодому поэту неважно, когда жили "настоящие" Платон и Анаксагор и могли ли они обмениваться суждениями. Главное, что оба они любили мудрость больше всех земных наслаждений и что в седой древности их волновал тот же вопрос о возможности торжества гармонического "золотого века", который в XIX столетии занимает и любомудра Веневитинова.

К 1823 году в Москве образовался кружок любителей мудрости - любомудров, куда, помимо Веневитинова, вошли прозаик В. Ф. Одоевский, критик И. В. Киреевский, литераторы Н. М. Рожалин и А. И. Кошелев; примыкали к кружку прозаик и историк М. П. Погодин, поэт и филолог С. П. Шевырев. Эти молодые тогда писатели бросили вызов философским вкусам эпохи. Они обратили свой умственный взор на труды мыслителей "Германии туманной" - Шеллинга, Фихте, отчасти Канта. Формально кружок распался в 1825 году, но духовное единство продолжало еще какое-то время сохраняться.

На краткое время с любомудрами сблизился Пушкин. Он создал стихотворение "Три ключа", явственно перекликающееся своими размышлениями о трех эпохах человеческой жизни с веневитиновскими "Три розы" (1826), "Три участи" (1826 или 1827). Пушкин даже стал инициатором издания журнала любомудров "Московский вестник" (Веневитинов автор его программы). Но "поэту действительности" была чужда некоторая умозрительность, свойственная Веневитинову, который так обращался "К любителю музыки" (1826 или 1827):

Когда б ты знал, что эти звуки,
Когда бы тайный их язык
Ты чувством пламенным проник,-
...Тогда б ты не желал блеснуть
Личиной страсти принужденной,
Но ты б в углу, уединенный,
Таил вселюбящую грудь.
Ты б тайно слезы проливал
И к ним горячие объятья,
Как друг вселенной, простирал.

Все характерно в этом стихотворении. И желание не просто переживать строй музыки, но знать ее "тайный язык". И стилизованное под "немецкий синтаксис" строение фразы: "в углу... Таил вселюбящую грудь". И выражение "друг вселенной", гораздо более "туманное" и романтически всеобщее, чем пришедшее в русский культурный обиход из Франции "друг человечества"... Ведь даже драматическое чувство безответной любви к княгине Зинаиде Волконской - хозяйке одного из лучших литературных салонов Москвы,- становясь темой лирики, обретало у Веневитинова возвышенное и философическое звучание ("Элегия", "К моему перстню", оба - 1826 или 1827).
На зыбком фундаменте этого очень выразительного сочетания драматизма ощущений и ясности мысли покоится веневитиновское представление о роли художника в мире, о его небесном призвании и положении в земном обществе. Не случайно поэт, блистательно переведший фрагмент "Фауста" И.-В. Гете, выбрал для вольного перевода и две другие сцены гениального немецкого писателя, ставшие одним из лучших поэтических его переложений. Первая сцена - "Земная участь художника" (1826 или 1827) - показывает утро из жизни прекрасного живописца, вынужденного ради пропитания писать портрет "толстой, дурной собою кокетки" и лишь урывками между заказными работами имеющего возможность трудиться над изображением Венеры-Урании. Муза утешает отчаявшегося мастера: "Тебя живой восторг, художник, награждает. ...И честью ты богат, хотя ты и не знатен". Знакомые по литературе романтизма конфликты гения и толпы, праведности и богатства, творчества и хлеба насущного. Здесь они обретают завершенное, классически точное воплощение. Но вот проходят годы и годы, и разворачиваются события, показанные в сцене "Апофеоза Художника". Юный ученик копирует в галерее картину, когда вносят сюда купленное на деньги князя-мецената полотно, изображающее Венеру-Уранию. "Потолок открывается. Муза, держа художника за руку, является на облаке". Но великий живописец при этом почему-то не радуется; напротив, он с горечью вопрошает:

Пусть славят все мои творенья!
Но в жизни славу знал ли я?
Скажи, небесная моя,
Что мне теперь за утешенье,
Что златом платят за меня?

И, разрушая романтический стереотип, взывает к Музе, "указывая на ученика": "Венок ему на небе уготовь, Но здесь подай сосуд очарованья, Без яда, слез, без примеси страданья!"
Сам Веневитинов не знал бедности, не был обойден славой, но жизнь внесла в эти его строки очень личный и непоправимо трагический подтекст.

При въезде в Петербург поэт, и без того не отличавшийся здоровьем, был по недоразумению арестован, допрошен и день-два продержан на сырой гауптвахте. В дальнейшем он, при всей увлеченности новой службой в Азиатском департаменте, страдал от гнилого северного климата. Зимой 1827 года он простудился; болезнь остановить не удалось, и вскоре врач предупредил собравшихся в квартире больного друзей, что жить Веневитинову осталось несколько часов. Сообщить ему страшную весть выпало А. С. Хомякову. Хомяков подошел к умирающему и надел ему на палец перстень, подаренный Волконской, который поэт поклялся надеть или в день свадьбы, или в день смерти...

Из жизни ушел двадцатидвухлетний юноша, прекрасный собою, подававший надежды, заявивший о себе на самых разных поприщах. Элегические формулы его поэзии наполнились вдруг зловещим смыслом прорицанья: "Сбылись пророчества поэта, И друг в слезах с началом лета Его могилу посетил. Как знал он жизнь! как мало жил!" Смысл этот был "закреплен" многочисленными эпитафиями и стихотворными откликами на смерть поэта (Дельвиг и Туманский, Хомяков и 3. Волконская, Лермонтов и Кольцов...). Так родилась и окончательно оформилась легенда о гениальном юноше-певце Дмитрии Веневитинове, легенда, которая стала не менее значимым фактом истории русской культуры, нежели его замечательные стихи.

ВЕТОЧКА
[Из Грессе]

В бесценный час уединенья,
Когда пустынною тропой
С живым восторгом упоенья
Ты бродишь с милою мечтой
В тени дубравы молчаливой,-
Видал ли ты, как ветр игривый
Младую веточку сорвет?
Родной кустарник оставляя,
Она виется, упадая
На зеркало ручейных вод,
И, новый житель влаги чистой,
С потоком плыть принуждена.
То над струею серебристой
Спокойно носится она,
То вдруг пред взором исчезает
И кроется на дне ручья;
Плывет - всё новое встречает,
Всё незнакомые края:
Усеян нежными цветами
Здесь улыбающийся брег,
А там пустыни, вечный снег
Иль горы с грозными скалами.
Так далей веточка плывет
И путь неверный свой свершает,
Пока она не утопает
В пучине беспредельных вод.
Вот наша жизнь!- так к верной цели
Необоримою волной
Поток нас всех от колыбели
Влечет до двери гробовой.
1823


ПОЭТ
Тебе знаком ли сын богов,
Любимец муз и вдохновенья?
Узнал ли б меж земных сынов
Ты речь его, его движенья?
Не вспыльчив он, и строгий ум
Не блещет в шумном разговоре,
Но ясный луч высоких дум
Невольно светит в ясном взоре.
Пусть вкруг него, в чаду утех,
Бушует ветреная младость,
Безумный крик, нескромный смех
И необузданная радость:
Всё чуждо, дико для него,
На всё спокойно он взирает,
Лишь редко что-то с уст его
Улыбку беглую срывает.
Его богиня - простота,
И тихий гений размышленья
Ему поставил от рожденья
Печать молчанья на уста.
Его мечты, его желанья,
Его боязни, упованья -
Всё тайна в нем, всё в нем молчит:
В душе заботливо хранит
Он неразгаданные чувства...
Когда ж внезапно что-нибудь
Взволнует огненную грудь -
Душа, без страха, без искусства,
Готова вылиться в речах
И блещет в пламенных очах...
И снова тих он, и стыдливый
К земле он опускает взор,
Как будто слышит он укор
За невозвратные порывы.
О, если встретишь ты его
С раздумьем на челе суровом -
Пройди без шума близ него,
Не нарушай холодным словом
Его священных, тихих снов;
Взгляни с слезой благоговенья
И молви: это сын богов,
Любимец муз и вдохновенья.
Конец 1826

_________________

[S T A R D U S T]

Александр Петрович Межиров (Род. 1923)

(Строфы века)
Евгений Евтушенко
Род. в Москве. Отец, о котором Межиров впоследствии написал: "великий, убежденный, угрюмый гуманист", был юристом. Он и мать поэта привили сыну другое, гуманистическое образование, немыслимое в сталинской школе. Чистый беленький воротничок мальчика, выросшего в тихом Лебяжьем переулке, непоправимо высовывался из-под солдатской шинели во время блокады Ленинграда. Межиров и Наровчатов были, пожалуй, самыми образованными поэтами из всей фронтовой плеяды. Первую книгу "Дорога далека" (1947) я, еще мальчишкой, почти всю знал наизусть. Она была названа по строчке Глазкова, которого Межиров обожал. Межиров во времена ждановщины был неистовым пропагандистом не только других непризнанных поэтов, но и Библии. Именно за беспрестанное цитирование Библии в частных разговорах он однажды был почти исключен из Союза писателей. Никогда не будучи политически ортодоксальным, именно он написал стихотворение "Коммунисты, вперед", которому нельзя отказать в пронзительности, хотя последняя строфа была слеплена с газетной грубоватостью, ибо жизнь отчаянно сопротивлялась романтизации. Как бы ни относиться к этому стихотворению, это исторический документ, который, по словам Михаила Львова, "как руку от железа в стужу, без крови отодрать нельзя". В годы холодной войны Межиров, как и некоторые другие фронтовые поэты, временно ушел в риторику, в ремесленничество, в переводческое донорство. Но истинная поэзия не покинула его, а возродилась с обновленной силой самобезжалостности и энергией одновременно классической и новаторской поэтики. Мне пришлось прочитать его потрясающее стихотворение "Артиллерия бьет по своим" в 1957-м на дискуссии о романе Дудинцева, как анонимные стихи убитого на войне поэта. Межиров горько улыбнулся: "А знаешь, это ведь правда". К счастью, это правдой не оказалось. В истории было несколько периодов, в каждом из которых он оказывался новым, но тем же самым блестящим мастером: фронтовой период, "оттепельный", период заморозков и застойной жижи. Не примыкая ни к каким литературным стадам и стаям, Межиров сохранил во все эти периоды независимость не только содержания, но и формы, не размытой никакими происходящими вакханалиями непрофессионального презрения к жизни и красоте слова. В период гласности он не идеализировал ее и горько предвидел драму неподготовленности к свободе. Парабола от "Коммунисты, вперед" до "Как хорошо лететь в Израиль на неисправном самолете" оказалась трагической. Но, как писал Винокуров, "трагическая тень лежит под каждою травинкой в поле.

* * *
Две стены, окно и дверь,
Стол и табуретка.
В эту команту теперь
Ты приходишь редко.

И огонь в огне погас,
Плотно дверь закрыта.
Этой комнате теперь
Не хватает быта.

Видно, бытом ты была,
Жизнью не была ты,
Мы, имея два крыла,
Не были крылаты.

Я забыл, что ты жива,
Мне бы вспомнить хоть слова:
Имя или отчество.
В этом доме нежилом
Бьет единственным крылом
Наше одиночество.


* * *
Я люблю — и ты права,
Ты права, что веришь свято,
Так, как верили когда-то
В эти вечные слова.

Я люблю...
Так почему,
Почему же, почему же
Мне с тобой гораздо хуже
И трудней, чем одному?

Прохожу все чаще мимо,
И любовь уже не в счет,
И к себе
Неотвратимо
Одиночество влечет.


МУЗЫКА
Какая музыка была!
Какая музыка играла,
Когда и души и тела
Война проклятая попрала.

Какая музыка во всем,
Всем и для всех - не по ранжиру.
Осилим... Выстоим... Спасем...
Ах, не до жиру - быть бы живу...

Солдатам голову кружа,
Трехрядка под накатом бревен
Была нужней для блиндажа,
Чем для Германии Бетховен.

И через всю страну струна
Натянутая трепетала,
Когда проклятая война
И души и тела топтала.

Стенали яростно, навзрыд,
Одной-единой страсти ради
На полустанке - инвалид,
И Шостакович - в Ленинграде.


* * *
Строим, строим города
Сказочного роста.
А бывал ли ты когда
Человеком - просто?

Все долбим, долбим, долбим,
Сваи забиваем.
А бывал ли ты любим
И незабываем?
_________________

[S T A R D U S T]

Марина Ивановна Цветаева (1892-1941)

Кратко о Цветаевой (`Строфы Века`)
Евгений Евтушенко
Род. в Москве. Ум. в Елабуге.
Отец М. Цветаевой был профессором Московского университета, основателем Музея изящных искусств на Волхонке. Мать, полуполька, полунемка, была пианисткой, учившейся у Артура Рубинштейна. В гимназические годы Цветаева часто бывала во Франции, Италии, Германии, Швейцарии. Ее первая книга стихов "Вечерний альбом" вышла в 1910-м. Еще в юности она предсказала: "Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед" - и не ошиблась. Но черед ее стихам пришел лишь после ее смерти. Цветаева была буйным гением, не умещавшимся в рамки каких-либо школ. Она сама стала школой, в которой была и учителем, и ученицей. Вся ее поэзия - от народной ворожбы, от заклинаний, обрядовых песен, причитаний. Ниагара ее страстей, выпущенная на волю, разломала бетонные дамбы классицизма. Великая троица новаторов русского стихосложения - Маяковский, Пастернак, Цветаева. Но если Маяковский насмешливо ерничал по поводу Пушкина, Цветаева ему присягала. Но не как коленопреклоненная ученица, а как равный - равному. У нее была не только тоска по Родине, но и тоска по Пушкину. Он - ее тайный любовник. У поэзии Цветаевой - мускулы молотобойца и тонкость пальцев ювелира. Даже ее интимнейшие стихи напоминают не камерную музыку - громовые симфонии. Ее гений неудержимо выплескивался во всем - в прозе, в стихах, даже в частных письмах. Если Ахматова была царицей русской поэзии, то Цветаева была ее Царь-Девицей. Воспев белую гвардию в книге "Лебединый стан", она последовала за мужем в эмиграцию. Однако для тогдашних эмигрантских законодателей моды Цветаева была недостаточно "белой". Она жила бедно и просила свою чешскую подругу Анну Тескову прислать ей какое-нибудь приличное платье в Париж с проводником, чтобы ей было что надеть на творческий вечер. А вернулась в Россию даже не от своей ностальгии - от отчаяния. Ее не убили, не арестовали. Ей уготовили другую мученическую жизнь - вокруг нее начали арестовывать самых близких и дорогих людей - мужа, дочь, сестру. Стихов ее не печатали. Пастернак, провожая в эвакуацию, дал ей для чемодана веревку, не подозревая, какую страшную роль этой веревке суждено сыграть. Цветаева пыталась устроиться судомойкой в писательской столовой в Чистополе, но совет писательских жен счел, что она может оказаться немецким шпионом. Потом уехала в город Елабугу, где стирала белье местному милиционеру. Не выдержав унижений, Цветаева повесилась на той самой веревке, которую дал ей Пастернак. Ныне кладбище в Елабуге, где она похоронена, стало местом паломничества любителей поэзии.

* * *

Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья.
Я родилась.

Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний:
Иоанн Богослов.

Мне и доныне
Хочется грызть
Жаркой рябины
Горькую кисть.
16 августа 1916


* * *
В огромном городе моем - ночь.
Из дома сонного иду - прочь
И люди думают: жена, дочь,-
А я запомнила одно: ночь.

Июльский ветер мне метет - путь,
И где-то музыка в окне - чуть.
Ах, нынче ветру до зари - дуть
Сквозь стенки тонкие груди - в грудь.

Есть черный тополь, и в окне - свет,
И звон на башне, и в руке - цвет,
И шаг вот этот - никому - вслед,
И тень вот эта, а меня - нет.

Огни - как нити золотых бус,
Ночного листика во рту - вкус.
Освободите от дневных уз,
Друзья, поймите, что я вам - снюсь.


* * *
Кто создан из камня, кто создан из глины,-
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело - измена, мне имя - Марина,
Я - бренная пена морская.

Кто создан из глины, кто создан из плоти -
Тем гроб и нагробные плиты...
- В купели морской крещена - и в полете
Своем - непрестанно разбита!

Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети
Пробьется мое своеволье.
Меня - видишь кудри беспутные эти?-
Земною не сделаешь солью.

Дробясь о гранитные ваши колена,
Я с каждой волной - воскресаю!
Да здравствует пена - веселая пена -
Высокая пена морская!
_________________

[S T A R D U S T]

27 сентября
_________________

[S T A R D U S T]

Николай Константинович Рерих (1874-1947)

(Русская поэзия серебряного века)
В обширном литературном наследии выдающегося русского художника, общественного деятеля, просветителя, путешественника Николая Константиновича Рериха есть и поэтический сборник ("Цветы Мории*". Берлин, 1921), вобравший стихи 1900-1910-х годов. Горький назвал их "письменами". Подобные "учительной" поэзии древности стихи эти, как и многие страницы сказочно-мифологической прозы Рериха, выразили нравственные и религиозные идеи, проповеди которых, пером и кистью, была отдана жизнь художника. Близкий в своем мировидении и эстетике "младшим" символистам (особенно Вяч. Иванову) и их учителям - Достоевскому, Л. Толстому, Вл. Соловьеву, Рерих верил во внереволюционное преображение бытия через самосовершенствование каждой личности на путях "положительных начал" Добра, Красоты, Любви, Братства ("Берегитесь утверждать "Я" и "Нет"",- учил художник).
Написанные свободным стихом "письмена" Рериха сродни притче с ее внешней простотой и морализирующим смыслом; его иносказания проясняются в контексте сборника: "священные знаки" - заповедные идеалы, которые ищет утратившее их человечество; подъем на скалистые выси - духовный подвиг, "мальчик" - вступающий в жизнь, к нему обращены многие поучение поэта. В них устойчивый круг мотивов: ненасилие, устремленность "вверх", к "бесконечному", презрение к соблазнам власти и богатства, к "цепким" вещам (стихотворения "Не убить?", "Украшай", "Пора", "Увидим" и мн. др.).
Рерих, сын юриста шведского происхождения, родился в Петербурге, окончил университет и Академию художеств, занимался археологией древней Руси. В начале века он один из признанных мастеров живописи, видный художественный критик, ревнитель сохранения памятников искусства и старины. Проникшись идеей духовного родства Запада и Востока, переселился с семьей в Индию, где в горном Кулу остался с 1929 г. до конца дней. В его учении о "живой этике" сказались влияния буддизма. В 1920-е годы во главе уникальной и подвижнической экспедиции прошел пустыни Китая и Монголии, преодолел хребты Гималаев. Исполинские горные кряжи и снеговые вершины во множестве полотен позднего Рериха - символы духовных высот человечества в его прошлом и будущем; живопись и поэзия говорят об одном.
"Махариши [мудрец] Рерих"- гласит памятная надпись там, где было сожжено его тело.
* Мория - мистический образ духовного учителя в Индии XX века.

НЕ УБИТЬ?
Мальчик жука умертвил.
Узнать его он хотел.
Мальчик птичку убил,
чтобы ее рассмотреть.
Мальчик зверя убил,
только для знанья.
Мальчик спросил: может ли
он для добра и для знанья
убить человека?
Если ты умертвил
жука, птицу и зверя,
почему тебе и людей
не убить?
1916


УТРОМ
Не знаю и не могу.
Когда я хочу, думаю,-
кто-то хочет сильнее?
Когда я узнаю,-
не знает ли кто еще тверже?
Когда я могу,- не может ли
кто и лучше, и глубже?
И вот я не знаю и не могу.
Ты, в тишине приходящий,
безмолвно скажи, что я в жизни
хотел и что достигнуто мною?
Возложи на меня свою руку,-
буду я снова и мочь и желать,
и желанное ночью вспомнится
утром.
1916
_________________

[S T A R D U S T]

18 октября
_________________

[S T A R D U S T]

Михаил Алексеевич Кузмин (1872-1936)



(Русская поэзия серебряного века)
Михаил Алексеевич Кузмин родился в Ярославле, детство провел в Саратове, с 13 лет жил в Петербурге. Волга и Петербург - две родины и две важные темы ею творчества. Родители Кузмина были староверами; русские, "заволжские" копки кузминской поэзии заметили еще Анненский и Блок. В конце 1890-х - начале 1900-х годов, после глубокого духовного кризиса и путешествий в Египет, в Италию, он много ездит по русскому Северу, изучает сектантские песни, духовные стихи. Определяются его наиболее устойчивые интересы: раннее христианство с элементами язычества, францисканство, старообрядчество, гностицизм.
Три года Кузмин учился в Петербургской консерватории у И. А. Римского-Корсакова; музыка осталась одним из главных увлечений поэта. Сопутствовала она и его вступлению в литературу: написанный свободным стихом цикл "Александрийские песни", принесший Кузмину известность (вошел в его первый сб. "Сети". М., 1908), создавался именно как песни и романсы. Стилизованная "под XVIII в." музыкальная пастораль Кузмина "Куранты любви", охотно им исполнявшаяся, была издана вместе с нотами (М., 1910). Кузмин - автор музыки к постановке "Балаганчика" Блока в театре Комиссаржевской. Был связан с Дягилевым, К. Сомовым и другими деятелями "Мира Искусства", театральными кругами; несколько лет (1907-1912) Кузмин - постоянный насельник "башни" Вяч. Иванова. 1905-1909 годы - период подчеркнутого эстетства и дендизма Кузмина. Блок считал их "маскарадными" и надеялся, что Кузмин "стряхнет с себя ветошь капризной легкости". В дальнейшем поэзия Кузмина обретает большую глубину и одухотворенность.

Являясь своим, "домашним" человеком в различных артистических кругах, Кузмин ни с одним из направлений не был связан организационно, охраняя присущую ему художническую независимость. Творчество Кузмина снимает существенную в русской поэзии XX в. оппозицию "символизм-акмеизм". Уважение и внимание к предметному миру с ясными и четкими контурами сделали его учителем акмеистов. Но "мелочи" жизни для него не самоценны, они воплощают милость Божью, которая дается смиренным. Предметный мир у зрелого Кузмина непременно пронизан горним светом ("В капле малой - Божество"). В этом Кузмин - человек позднего символизма. "Вещный" символизм Кузмина и сходен с символизмом Анненского и полярен ему: у Анненского "вещи" объединены с человеком глубоким родственным страданием, общей отторженностью от целой" и заброшенностью в трехмерный мир, у Кузмина - родственным же, но радостным, благодарным, "францисканским" чувством общей причастности к высшему, духовному началу. Ведущая тема его зрелой лирики (а также и прозы) - путь души через любовь и красоту к духовному просветлению. Душа ("Психея") и сердце - излюбленные образы поэзии Кузмина, им сопутствуют образы пути, полета, легкости.

При всей цельности облика автора в кузминской поэзии (не подменяемого "лирическим героем") в нем остается противоречие, создающее трудность для восприятия: соединение глубокой религиозности - церковной, обрядовой, бытовой - с дендизмом, эстетством, с пряной и сентиментальной эротикой. Может быть, что-то здесь прояснит автохарактеристика из письма 1901 г.: "Я только прислушиваюсь и звучу как гонг, ударяемый кем-то. Кто я, чтобы придумывать? Я могу придумывать прически, духи, цвет рубашек, переплеты книг, но духа я не ломаю и не придумываю". Во всем творчестве Кузмина два плана как бы накладываются и пронизывают друг друга: "мелочи" то сквозят глубиной, то совсем затемняют ее.

Стихи Кузмина в сборниках 1918-1929 гг. все более усложняются, становятся герметичны, появляются трагические ноты. Гностическая, оккультная, магическая тематика и многократное взаимоотражение образов-символов разных культурно-исторических планов в поздней лирике Кузмина порой делают ее чрезвычайно трудной для прочтения. Но часто при этом сохраняется и "прекрасная ясность". Художественное воздействие достигается самим сочетанием простоты и загадочности: "Чем рассудку темней и гуще./Тем легче легкой душе".

Раскованность и изощренность поэтической формы Кузмина, безграничная свобода выбора тем, слов и звучаний, возможность бесконечных взаимоотражений образов могут ощущаться как некая опасность для поэзии, как предел дозволенного в искусстве. Но в поэзии Кузмина свобода не переходит в произвол, умеряясь вольной покорностью внешнему и внутреннему канону.

ЛУНА

Луна! Где встретились!.. сквозь люки
Ты беспрепятственно глядишь,
Как будто фокусника трюки,
Что из цилиндра тянет мышь.
Тебе милей была бы урна,
Руины, жалостный пейзаж!
А мы устроились недурно,
Забравшись за чужой багаж!
Все спит; попахивает дегтем,
Мочалой прелой от рогож...
И вдруг, как у Рэнбо, под ногтем
Торжественная щелкнет вошь.
И нам тепло, и не темно нам,
Уютно. Качки - нет следа.
По фантастическим законам
Не вспоминается еда...
Сосед храпит. Луна свободно
Его ласкает как угодно,
И сладострастна и чиста,
Во всевозможные места.
Я не ревнив к такому горю:
Ведь стоит руку протянуть,-
И я с луной легко поспорю
На деле, а не как-нибудь!
Вдруг... Как? . смотрю, смотрю... черты
Чужие вовсе... Разве ты
Таким и был? И нос, и рот..
Он у того совсем не тот.
Зачем же голод, трюм и море,
Зубов нечищенных оскал?
Ужели злых фантасмагорий,
Луна, игрушкою я стал?
Но так доверчиво дыханье,
И грудь худая так тепла,
Что в темном, горестном лобзаньи
Я забываю все дотла.
1916


* * *

"Люблю", сказал я не любя -
Вдруг прилетел Амур крылатый
И, руку взявши, как вожатый,
Меня повлек вослед тебя.

С прозревших глаз сметая сон
Любви минувшей и забытой,
На светлый луг, росой омытый,
Меня нежданно вывел он.

Чудесен утренний обман:
Я вижу странно, прозревая,
Как алость нежно-заревая
Румянит смутно зыбкий стан;

Я вижу чуть открытый рот,
Я вижу краску щек стыдливых
И взгляд очей еще сонливых
И шеи тонкой поворот.

Ручей журчит мне новый сон,
Я жадно пью струи живые -
И снова я люблю впервые,
Навеки снова я влюблен!
Апрель 1907
_________________